Неточные совпадения
— Молодой
человек, — продолжал он, восклоняясь опять, — в лице вашем я читаю как бы
некую скорбь.
Не более недели тому назад я был весел, в удовольствии, недостатка не чувствовал, был любим или так казалося; ибо дом мой всякий день был полон
людьми, заслужившими уже знаки почестей; стол мой был всегда как великолепное
некое торжество.
— Да, да, — заговорил Базаров, — урок вам, юный друг мой, поучительный
некий пример. Черт знает, что за вздор! Каждый
человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он еще сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою жизнь.
Кривобокая старуха Федосова говорила большими словами о сказочных
людях, стоя где-то в стороне и выше их, а этот чистенький старичок рассказывает о
людях обыкновенных, таких же маленьких, каков он сам, но рассказывает так, что маленькие
люди приобретают
некую значительность, а иногда и красоту.
— Не стоит, — тихо сказал Тагильский. — Темнота отлично сближает
людей… в некоторых случаях. Правом допрашивать вас я — не облечен. Пришел к вам не как лицо прокурорского надзора, а как интеллигент к таковому же, пришел на предмет консультации по
некоему весьма темному делу. Вы можете поверить в это?
Его очень заинтересовали откровенно злые взгляды Дронова, направленные на учителя. Дронов тоже изменился, как-то вдруг. Несмотря на свое уменье следить за людями, Климу всегда казалось, что
люди изменяются внезапно, прыжками, как минутная стрелка затейливых часов, которые недавно купил Варавка: постепенности в движении их минутной стрелки не было, она перепрыгивала с черты на черту. Так же и
человек: еще вчера он был таким же, как полгода тому назад, но сегодня вдруг в нем являлась
некая новая черта.
Климу Ивановичу Самгину казалось, что в грубом юморе этой речи скрыто
некое здоровое зерно, но он не любил юмора, его отталкивала сатира, и ему особенно враждебны были типы
людей, подобных Хотяинцеву, Харламову.
«Нужно создать
некий социальный катехизис, книгу, которая просто и ясно рассказала бы о необходимости различных связей и ролей в процессе культуры, о неизбежности жертв. Каждый
человек чем-нибудь жертвует…»
—
Некий итальянец утверждает, что гениальность — одна из форм безумия. Возможно. Вообще
людей с преувеличенными способностями трудно признать нормальными
людьми. Возьмем обжор, сладострастников и… мыслителей. Да, и мыслителей. Вполне допустимо, что чрезмерно развитый мозг есть такое же уродство, как расширенный желудок или непомерно большой фаллос. Тогда мы увидим нечто общее между Гаргантюа, Дон-Жуаном и философом Иммануилом Кантом.
И, чтоб довоспитать русских
людей для жизни, Омон создал в Москве
некое подобие огромной, огненной печи и в ней допекал, дожаривал сыроватых россиян, показывая им самых красивых и самых бесстыдных женщин.
Светские — тоже, ибо и они — извините слово — провоняли церковностью, церковность же есть стеснение духа человеческого ради
некоего бога, надуманного во вред
людям, а не на радость им.
— Ослиное настроение. Все — не важно, кроме одного. Чувствуешь себя не
человеком, а только одним из органов
человека. Обидно и противно. Как будто
некий инспектор внушает: ты петух и ступай к назначенным тебе курам. А я — хочу и не хочу курицу. Не хочу упражнения играть. Ты, умник, чувствуешь что-нибудь эдакое?
О том, что он видел, ему хотелось рассказать этим
людям беспощадно, так, чтоб они почувствовали
некий вразумляющий страх. Да, именно так, чтоб они устрашились. Но никто, ни о чем не спрашивал его. Часто дребезжал звонок, татарин, открывая дверь, грубовато и коротко говорил что-то, спрашивал...
«Социальная революция без социалистов», — еще раз попробовал он успокоить себя и вступил сам с собой в
некий безмысленный и бессловесный, но тем более волнующий спор. Оделся и пошел в город, внимательно присматриваясь к
людям интеллигентской внешности, уверенный, что они чувствуют себя так же расколото и смущенно, как сам он. Народа на улицах было много, и много было рабочих, двигались
люди неторопливо, вызывая двойственное впечатление праздности и ожидания каких-то событий.
Обладая даже и не очень высокой технической квалификацией, мастеровой
человек не только хозяин своей физической энергии, но и
человек, который может ценить свои технические знания как
некую правду, как явную полезность.
Эти неприятные мысли прятали в себе
некий обидный упрек, как бы подсказывая, что жизнь — бессмысленна, и Самгин быстро гасил их, как огонек спички, возвращаясь к думам о случайных
людях.
— Правильная оценка. Прекрасная идея. Моя идея. И поэтому: русская интеллигенция должна понять себя как
некое единое целое. Именно. Как, примерно, орден иоаннитов, иезуитов, да! Интеллигенция, вся, должна стать единой партией, а не дробиться! Это внушается нам всем ходом современности. Это должно бы внушать нам и чувство самосохранения. У нас нет друзей, мы — чужестранцы. Да. Бюрократы и капиталисты порабощают нас. Для народа мы — чудаки, чужие
люди.
Некий третий
человек напомнил...
Англичане — наиболее отвечают понятию нация, это народ одной крови, крепко спаянный этим единством в
некую монолитную силу, которая заставляет работать на нее сотни миллионов
людей иной крови.
Капитан «Ансельма» был добрый
человек, но суровый моряк, взявший мальчика из
некоего злорадства.
Так, например, при Негодяеве упоминается о
некоем дворянском сыне Ивашке Фарафонтьеве, который был посажен на цепь за то, что говорил хульные слова, а слова те в том состояли, что"всем-де
людям в еде равная потреба настоит, и кто-де ест много, пускай делится с тем, кто ест мало"."И, сидя на цепи, Ивашка умре", — прибавляет летописец.
Национальность есть бытийственная индивидуальность, одна из иерархических ступеней бытия, другая ступень, другой круг, чем индивидуальность
человека или индивидуальность человечества, как
некоей соборной личности.
В применении к ипостасности неправильно говорить и о предсуществовании
человека, ибо здесь мы имеем не последовательность времен, но
некую надвременность, свободу от времени.
Несоответствие образа и подобия в
человеке, или, точнее, его потенциальности и актуальности, наличности и заданности, именно и составляет своеобразие
человека, который ипостасною своею свободою осуществляет в себе свой собственный идеальный образ, погруженный в
некую мэональность или неопределенность.
Последнее же возможно лишь при том условии, если
человек ощутит себя в составе всечеловеческой плоти, приобщившись
некоему природному таинству органической общественности и осознав себя, вопреки своему обособлению, как живую клетку живого организма.
Миф возникает из религиозного переживания, почему и мифотворчество предполагает не отвлеченное напряжение мысли, но некоторый выход из себя в область бытия божественного,
некое богодейство, — другими словами, миф имеет теургическое происхождение и теургическое значение [По определению В. С. Соловьева, задача «свободной теургии» — «осуществление
человеком божественных сил в самом реальном бытии природы» (Соловьев В. С. Соч.
Историческое рождение
человека, существа свободного и богоподобного, не только предполагает рождение в собственном смысле, т. е. акт божественного всемогущества, вызывающий к бытию новые жизни и осуществляющийся через брачное соединение супругов или вообще лиц разного пола, но и
некое самосотворение
человека.
В евангельской притче о Страшном суде изображается
некое разделение человечества на овец и козлищ [См.: Мф. 25:31–46.]; оно имеет в своей основе относительный перевес добра или зла в
человеке, оказывающий влияние на его судьбу.
Ничто здесь есть
некая божественная ύλη, первоматерия, в которой и из которой закономерно диалектически возникает все, и божество, и мир, и
человек.
Мережковские всегда претендовали говорить от
некоего «мы» и хотели вовлечь в это «мы»
людей, которые с ними близко соприкасались.
О, какова ненависть таких
людей! Нет ей пределов. В прежние времена расправа с врачами в подобных случаях была короткая. «Врач
некий, немчин Антон, — рассказывают русские летописи, — врачева князя Каракуча, да умори его смертным зелием за посмех. Князь же великий Iоанн III выдал его сыну Каракучеву, он же мучив его, хоте на окуп дати. Князь же великий не повеле, но повеле его убити; они сведше его на Москву-реку под мост зимою, и зарезали ножом, яко овцу».
А так как он был
человек с фантазиями и верил в чудодейственные универсальные средства, то нам пришлось испытать на себе благодетельное действие аппретур на руках, фонтанелей за ушами, рыбьего жира с хлебом и солью, кровоочистительного сиропа Маттеи, пилюль Мориссона и даже накалывателя
некоего Боншайта, который должен был тысячью мелких уколов усиливать кровообращение.
«В попрание меня, говорит, отдал Господь всем
людям, яко же
некоего изверга, то уж пусть так и будет.
А люди-то на нее удивляются: «Уж и как же это можно, чтоб от такого счастья отказываться!» И вот чем же он ее в конце покорил: «Все же он, говорит, самоубивец, и не младенец, а уже отрок, и по летам ко святому причастью его уже прямо допустить нельзя было, а стало быть, все же он хотя бы
некий ответ должен дать.
В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию
некоему Доленговскому, пожилому
человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами.
Но и в сем жалком состоянии падения не вконец порвалась связь
человека с началом божественным, ибо
человек не отверг сего начала в глубине существа своего, как сделал сие сатана, а лишь уклонился от него похотью, и, в силу сего внешнего или центробежного стремления, подпавши внешнему рабству натуры, сохранил однако внутреннюю свободу, а в ней и залог восстановления, как
некий слабый луч райского света или
некое семя божественного Логоса.
Ибо
человек, будучи одинаково причастен духа божия и стихийной натуры мира и находясь свободною душою своею посреди сих двух начал, как
некая связь их и проводник действия божия в мире, тем самым имел роковую возможность разъединить их, уклонившись от божественного начала и перестав проводить его в натуру.
Время совсем не есть
некая вечная и застывшая форма, в которую вставлено существование мира и
человека.
И лишь изредка прорывается в святоотеческом периоде христианства то сознание царственности
человека, которое звучит в словах св. Григория Нисского: «Как в этой жизни художники дают вид орудию соответственно его потребности, так наилучший художник создал наше естество как
некий сосуд, пригодный для царственной деятельности, и по душевным преимуществам, и самому телесному виду устроив его таким, каким нужно, чтобы царствовать.
«Существо, предназначенное сделаться
человеком, медузообразный гермафродит, полурыба, полузмея палеозойской эры, приняло форму четвероногого,
некоей ящерицы, но совершенно отличающейся от ящериц современных, которые есть не что иное, как отклонение и вырождение» (фр.).]
Человек —
некое всеобщее чувствилище, всего касающееся, всем услаждающееся, все усваивающее.
Поэтому в сознательном, слишком сознательном отношении к творчеству германской культуры есть
некое рабство духа, прикрывающее творческую природу
человека.
Опять-таки и Зиновий мних на вопрос:"Которыми вещьми хощет увязати
человеком ум сопротивник божий?" — прямо отвечает:"Повелит творити
некая письмена на карточках, с тайным именем, да не могу без тех в путь шествовать".
Пришел, ваше благородие, к раке его
человек некий неверующий, и похвалялся тот
человек, что хоша он и нарочито не поверует, а ничего якобы от этого ему худого не сделается.
Вот, например, корреспонденция о
некоем П. Корреспондент —
человек надежный, ему верить можно.
— Оставь меня, Семен! Я, разумеется, не назову имени
человека, прежде, чем расскажу, почему я его подозреваю! Когда Оля жила у вас, она познакомилась с
некоей Левицкой, молодой девушкой, которая затащила ее в известный притон на Васильевском острове к полковнице Усовой. Не сдобровать бы уж ей и тогда, но спасибо добрый
человек Ястребов разъяснил нам, в чем дело, и муж вовремя поехал к Усовой и застал Олю с глазу на глаз с…
Уязвленный простодушными ответами полового, он перешел в следующую комнату и, к большому своему удовольствию, увидал там, хоть и не очень короткого, но все-таки знакомого ему
человека,
некоего г-на Чиркина, который лет уже пятнадцать постоянно присутствовал в этом заведении. В настоящую минуту он ел свиные котлеты и запивал их кислыми щами.
Все в романе этом было удивительно просто и ясно, как будто
некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряженно следить за судьбами
людей, спутанных в тесный рой.
Надеясь, что мне будет легче, если я уеду из Гель-Гью, я сел вечером в шестичасовой поезд, так и не увидев более Кука, который, как стало известно впоследствии из газет, был застрелен при нападении на дом Граса Парана. Его двойственность, его мрачный сарказм и смерть за статую Фрези Грант — за
некий свой, тщательно охраняемый угол души, — долго волновали меня, как пример малого знания нашего о
людях.
Как
некий триумфатор высадился Полозов и начал подниматься по устланной коврами и благовонной лестнице. К нему подлетел
человек, тоже отлично одетый, но с русским лицом — его камердинер. Полозов заметил ему, что впредь будет всегда брать его с собою, ибо, накануне, во Франкфурте, его, Полозова, оставили на ночь без теплой воды! Камердинер изобразил ужас на лице — и, проворно наклонясь, снял с барина калоши.